Когда экзорцизм становится оружием, а вера — ловушкой. Рецензия на хоррор «Оно. Первое пришествие»

Фильмы об одержимости — особая ниша в хорроре. Часто они либо пытаются шокировать дешевыми скримерами, либо стыдливо прячут свою суть под маской «интеллектуального ужаса». Картина южноавстралийского режиссера Дэниела Дж. Филлипса «Оно. Первое пришествие» (18+) (Diabolic в оригинале — очередная ужасная работа наших локализаторов) — другая история.

Это кино использует жанр как острый инструмент, чтобы вскрыть куда более глубокие и реальные страхи: страх перед институциональным контролем, насилием под маской спасения и тем, как травма, особенно религиозная, передается через поколения.

В центре сюжета — молодая девушка Элиза (Элизабет Каллен). Она страдает от провалов в памяти, которые буквально разрушают ее жизнь. В поисках исцеления отчаявшаяся Элиза обращается к фундаменталистской мормонской общине (FLDS) и соглашается на их ритуал очищения. Но он оборачивается кошмаром: во время церемонии невольно высвобождается дух ведьмы, казненной много лет назад. Этот дух не просто бродит по миру — у него есть старые счеты, и он видит в Карле идеальный сосуд для мести. Исцеление оборачивается вторжением, а доверие — ловушкой.

Элизабет Каллен совершает здесь нечто выдающееся. Роли одержимых требуют полного физического и эмоционального вовлечения, готовности к болезненным, неэстетичным трансформациям. Каллен отдается роли целиком, убедительно переходя от демонстрации человеческой хрупкости к чему-то абсолютно чуждому и пугающему.

Она — якорь всего фильма. Без пронзительной игры актрисы, в которой надежда сменяется ужасом, а сопротивление — леденящей душу чужеродностью, вся затея рисковала скатиться в нелепую пародию (хотя с российской локализацией именно на пародию это и похоже). Остальные актеры (Джон Харлан Ким, Миа Чаллис, Лука Аста Сарделис) хороши в своих ролях, но их персонажи прописаны скорее как функциональные элементы, необходимые для движения сюжета.

Сильная сторона «Первого пришествия» — не только в актерской игре, но и в безупречной атмосфере, созданной режиссером и его командой. Оператор Майкл Тессари снимает пространства фундаменталистской общины не как они выглядят, а как ощущаются: давящими, безвоздушными. Стены в его кадре будто смыкаются, а игра света и тени заставляет воображение зрителя дорисовывать угрозы в каждом темном уголке. Съемки проходили в Южной Австралии, но локации нарочито лишены географической привязки, становясь универсальным воплощением изолированной, тоталитарной среды.

Звуковой дизайн построен на контрасте тишины и внезапного «взрыва». Филлипс понимает, что часто напряжение в тишине перед испугом страшнее самого испуга. При этом постановщик не пытается оглушить зрителя постоянным звуковым фоном, давая пространство для тревожного ожидания. Отдельно стоит отметить практические спецэффекты. Правдоподобная кровь, реальные декорации и грим — все это также работает на погружение.

Но что действительно выделяет фильм на фоне других представителей жанра, так это его социально-критический подтекст. Проклятие ведьмы работает на двух уровнях. Это, конечно, классическая сверхъестественная угроза. Но это также и историческое эхо, метафора насилия над женщинами, особенно в религиозном контексте. Ведьма когда-то была казнена системой за свою инаковость.

Теперь ее дух, вселившись в Элизу, борется с той же системой, которая пытается контролировать тело и волю девушки. Насилие порождает насилие, а механизмы контроля лишь меняют форму, но не суть. Фильм никогда не останавливается, чтобы разжевывать эту метафору — он уважает зрителя и доверяет его способности уловить параллели.

Филлипс показывает, как фундаменталистские системы действуют: они позиционируют себя как источник спасения, но на деле требуют тотального подчинения. Церемонии и ритуалы в фильме выглядят не как голливудская фантазия, а как что-то максимально приближенное к реальности и потому особенно достоверно-пугающее. В основе сценария — реальный опыт соавтора Тиши Мэдсен, выросшей в строгой религиозной группе, что добавляет истории весомости.

Однако фильм не идеален. Середина ощутимо провисает. Режиссер настолько увлечен медленным нагнетанием атмосферы, что временами теряет драматургический импульс. Несколько сцен кажутся маркировкой времени перед следующим сюжетным поворотом. Диалоги, особенно экспозиционные, иногда слишком функциональны. Словом, жанр слоубернер еще не до конца понятен автору с точки зрения исполнения.

Финал также может вызвать споры. Филлипс отвергает чистую и ясную развязку, что в принципе похвально. Остается ли выбор полностью оправданным — вопрос вкуса. Однако такой открытый, тревожный финал работает на главную идею: история насилия и контроля не имеет простого конца, ее отголоски продолжают звучать.

Филлипс — молодой режиссер (это только второй его полнометражный фильм), за которым однозначно стоит следить. Он уважает свою аудиторию, предполагая, что она способна вынести сложность, сложить паззл из намеков и остаться наедине с чувством неразрешенного беспокойства. В жанре, который часто грешит обратным, такое уважение дорогого стоит.

Наверняка из кино вы выйдете неудовлетворенным и встревоженным. И через несколько дней фильм продолжит свою работу в вашей голове. Эта способность оставлять глубокий, неочевидный след куда ценнее сиюминутных скримеров и аккуратно сшитых сюжетов. «Первое пришествие» напоминает, что самый страшный демон — не тот, что вселяется в одного человека, а тот, что живет в самой системе, лицемерно призывающей к свету, но сеющей лишь тьму и порабощение.

Ранее мы рассказывали, почему треш-хоррор «Гринч. Ужасающий новый год» разочаровал зрителей даже со скидкой на пародийность.