Недавно найденный роман Эдуарда Лимонова «Москва майская» вышел в России

Во вторник, 20 мая, издательство «Альпина. Проза» впервые опубликовала роман Эдуарда Лимонова «Москва майская». Эта книга долго считалась утраченной, а недавно была найдена в архивах. Эдуард Лимонов (1943–2020) — писатель, поэт и политик, известный не только активным выражением радикальной гражданской позиции, но и романом «Это я — Эдичка», скандальным, долгие годы запрещенным к публикации, но в конце концов положившим начало новому литературному направлению — автофикшен. Основные события романа «Москва майская» развиваются в три весенних дня 1969 года, но, придерживаясь этой хронологической рамки, писатель делает ее границы предельно проницаемыми, рассказывая о том, как вместе с Анной Рубинштейн переехал из Харькова в Москву, как пытался стать своим в весьма неоднородном поэтическом сообществе, искал жильё и средства к существованию, зарабатывая пошивом сумок и брюк. В книге Эд (Лимонов пишет о себе в третьем лице, это его творческий метод — наблюдать за собой как бы со стороны, словно в зеркало, давая себе ироничные определения; подобным образом он поступает и в других своих произведениях) — талантливый и нахальный провинциал, который хочет играть по своим правилам и найти свою дорогу. (Фрагмент публикуется с любезного разрешения издательства «Альпина. Проза») 27 «…Выяснилось, что он пишет их запойным методом. Что знаменитые сорок восемь стихотворений, из-за которых разгорелся сыр-бор, это их Эд жестоко назвал нарезанными произвольно кусками колбасы, Алейников написал за сутки! Закрылся в комнате и вышел через двадцать четыре часа с сорока восьмью стихотворениями! Стихотворение в полчаса. „Автоматическое письмо“ было алейниковским методом! Харьковчанин приехал в Москву, уже зная, что такое «автоматическое письмо», слышал, хотя и не читал о «Магнитных полях» Филиппа Супо и Бретона, и приветствовал автоматический метод. (У него, как и у Баха, от слова «авангардизм» сладко щемило в сердце, как у простых людей его щемит от слова «миллион».) Однако сам Эд, исписав автоматически сотню страниц, от метода отказался. После поэмы «ГУМ» он стал медленно отходить от авангардизма и ставил себе другие задачи. Именно тогда, с наглостью, свойственной тем времени и месту, вполне в стиле столицы нашей Родины, он стал называть себя «народным» поэтом. Впрочем, лишь в тех случаях, когда его спрашивали, куда он себя относит, или вдруг упрекали в похожести на сразу всех обэриутов — поэтическую группировку тридцатых годов. Может быть, именно по причине этих необоснованных, но частых упреков он и постарался свести до минимума авангардный элемент в своих стихах и усилить элемент народный? Алейникову нравились «Эдькины» стихи. Правда, Алейников одобрял также стихи харкающего Горба. Однако Эд понимал, что, хотя выражается алейниковский восторг и по поводу его, «Эдькиных», стихов, и по поводу «горбатых» одним восклицанием «Здорово! Гениально!», его конопатый друг с физиономией осеннего солнца отлично понимает разницу. И может быть, ставит «Эдьку» как поэта рядом с собой. Разумеется, после себя. Для зрителей и рядовых участников брожения харьковчанин, безусловно, был прежде всего другом Алейникова. Ветвью контркультуры, куда его взяли постоянным поэтом, была компания Алейникова. Он, Эд, находился в тени Алейникова. Он это понимал. И быть в тени пока его устраивало. Это был его метод. Приблизиться к знаменитости и соревноваться втайне до тех пор, пока не почувствует себя настолько сильным, чтобы выйти из тени и существовать самостоятельно… Да, в ЦДЛ, в семинаре Тарковского, его объявили гением, как только услышали его стихи. Но одно дело прослыть гением на фоне машенек, юриев и философских диалогов толстячка Леванского, другое — стать на равных с Алейниковым и Губановым. Ему предстояло доказать себя. Внутри себя он был спокоен. Когда, оставаясь один, он клал Володькины стихи на стол, а рядом — свои, «Эдькины» стихи выигрывали. В каждом всегда была история — внутренний драматизм. Плюс они были яркие, как свежепереведенные переводные картинки. Алейниковские «куски колбасы» поражали интересными образами-строчками, но собирать их в конструкции Алейников не умел — или не хотел? «Почему табак вдруг помнит об отваге? Почему он по-прежнему родной?» — недоумевал Эд, вглядываясь в строфу: Табак, по-прежнему родной,цветет и помнит об отваге,и влагой полнятся ночнойи базилики, и баклаги. То, что где-нибудь в Крыму базилики и баклаги заполняются росой, ему безоговорочно нравилось. С «табаком» же Алейников что-то не доделал, не додумал, торопясь. Или табак взят у него как символ мужественности? Гудя как Дельфийский оракул, манипулируя повышениями и понижениями голоса, Алейников сообщал своим стихам больше веса, чем они имели в реальности. Налицо был этакий гипнотизерский трюк. На бумаге тексты выглядели куда скромнее. Великолепно начинает Алейников: Не в каждом сердце есть миндаль,влекущий с самого начала… Ждешь, сейчас такое последует! Но ожидание не оправдывается, а следует спад: а дальше вместе, дальше — вдальбеспомощно и одичало-о-о! Сколько ни гуди «Одичал-о-о-о-о-о!», как кричит хулиган молодой рабочий в новенькую канализационную трубу «Алло-о-о-о-о-о-о-о!», делу миндаля не поможешь. И кто вместе, беспомощно и одичало, кто? Тот, кто подошел к редкому человеку с миндалем в сердце? Эд застал себя за тем, что копается во внутренностях кумира с таким же интересом, с каким некогда копался в стихах первого живого поэта-соперника Мотрича харьковского. В Москве Мотричей было несколько. Он раздобыл себе и стихи Губанова, критически вгляделся и в них. Кое-чем восхитился, но в основном осудил. Необязательные образы соседствовали с яркими. Иногда московскому Рембо удавалось припечатать точно, прямо в челюсть, но чаще он бестолково махал руками в воздухе. От изучения творчества сверстников он незаметно перешел к изучению творчества кумиров (неофициальных, контркультуры) предыдущего поколения: Сапгира, Холина, Айги, Красовицкого… Они понравились придире намного больше. В особенности Холин. Не жалея времени, педант начал перепечатывать стихи старших товарищей по искусству в машинописные сборники единого формата, образовав таким образом как бы самиздатскую «Малую библиотеку поэта». В единственном, впрочем, экземпляре каждый том. Для собственного употребления. Для учебы. Ему хотелось позаимствовать от них лучшее от каждого. Зачем? Он желал быть самым-самым и единственным. Из тщеславия? Ну уж нет! Наглядевшись на то, как Алейников наслаждается вниманием поклонников, как вдруг капризничает примадонной, отказываясь читать, как швыряет тетрадь со стихами, недовольный тем, что собравшиеся якобы невнимательно его слушают… (Подобострастный бородач Морозов бросается подбирать тетрадь и подносит ее примадонне, но высокомерная звезда вновь отшвыривает тетрадь.) Эд осудил поведение друга. Подумав, он сказал себе, что он не способен на такие непристойные трюки. Ему хотелось быть первым просто потому, что, если уж ты чем-то занимаешься, следует стать главным в своей профессии. Как можно вести себя по-другому, он не понимал. Как можно быть «вторым» поэтом Москвы, он тоже не понимал. Следовало стать первым. 28 Спустившись на Трубную площадь, они сворачивают на Цветной бульвар, входят в широкий сквер, тянущийся посередине бульвара, и под молодой зеленью шагают в сторону Садового кольца. Говорят, что ни в одной столице мира, ну, Европы уж точно, нет такого количества деревьев, как в Москве. На Цветном бульваре художник Зуйков собирает осенью грибы. Шампиньоны и белый гриб. Бродит с палкой, раздвигая высокие дикие травы. Широки московские бульвары и тенисты. На Цветном — две достопримечательности. По левую руку от героев — здание Московского центрального рынка. К обочине непрерывно прилипают и отлипают такси, подвозящие азиатских граждан в халатах и тюбетейках или в костюмах и кепках-«аэродромах». Порой запаркует у края тротуара чудное авто свое дипломат-иностранец, приехавший прикупить свежей провизии. Что хочешь есть на рынке, дорого только. У фасада, помимо нескольких легальных киосков, торгующих мороженым и пирожками, нелегальные старухи и бледные городские девушки продают цветы. Торговля снаружи запрещена, в рынке — торгуй себе сколько хочешь. Но в рынке нужно платить за использование стенда. Старухи и девушки в любой момент готовы к исчезновению… Из больших ворот рынка вырывается на весеннюю улицу тонко-острый, как бритва, запах свежих цветов и фруктов, первый зал торгует именно ими. В общем запахе можно уследить ниточку лимонного аромата или терпкую и толстую, как бы «шерстяную», нить запаха граната, простые запахи русских огородных клубник или вдруг пульверизаторные «газированные» облачка резеды. С противоположной стороны Цветного особенных запахов не доносится, но должно бы нести бумагой и свинцом — там возвышается здание, вмещающее в себя редакции двух газет: «Литературной газеты» и «Литературной России». В этом здании просиживает теперь Вагрич Бахчанян бóльшую часть дня, в обкуренной комнате с табличкой «Клуб двенадцати стульев» на двери. Может быть, он и сейчас сидит там, отпуская шуточки в компании Ильи Суслова, заведующего отделом стульев и нескольких забредших сатириков или карикатуристов? Не у одного Эда мелькнула эта мысль. — Зайдем за Бахом? — предлагает Наташа Алейникова, но тотчас же стесняется своего предложения. — У меня лично уже нет времени, а вы, ребята, как хотите. Мне нужно быть в ЗАГСе без четверти четыре. Даже если бы у Эда было достаточно времени, он не зашел бы в «Литгазету». Он чувствует себя в этом здании не в своей тарелке. Начинается с того, что уже в вестибюле тебя спрашивают: «К кому вы идете?» До предъявления документов дело не доходит, однако достаточно противно уже и предварительное дознание. Так и хочется ответить: «Куда надо, туда и иду. Не ваше собачье дело!» По коридорам и лестницам и прогуливаются наглые, важные седые и начинающие седеть мужчины и колышут платьями заносчивые секретарши и сотрудницы. Бах привел как-то Эда в газету, представил «земляка» Илье Петровичу (Суслову) и предложил ему напечатать стихи приятеля. — Почему нет, Илья Петрович, вы же Хармса напечатали? — Так то Хармс, Бах! Нам и за Хармса голову прогрызли и до сих пор лягают, а ты нам своих харьковских авангардистов хочешь всучить! Эда обидело то, что его назвали «харьковским авангардистом». Знатоки и специалисты, начиная с Гробмана, через Брусиловского до Сапгира и Холина, как раз и отметили удивительный непровинциализм харьковчанина Лимонова, а этот… Суслов, слишком энергично-комсомольский, разумеется, ему не понравился. «Как может такой тип рассуждать о Хармсе? — раздраженно думал Эд, наблюдая Суслова, занятого разговором по телефону. — Для него Хармс — „животик надорвешь!“, смехач, и только. Да и что Хармс! Я лучше Хармса. У Хармса — только абсурдизм, а у меня — сложный параллельный мир. Я, может, тот, кого провидел нелюбимый мною Пастернак. Тот, кто „…жизни ход / Он языком провинциала / и в строй, и в ясность приведет“. Хармс, […] мать! Откроют поэта и мусолят его, пока не используют до дыр, пока он не сделается как рубль, затасканный сотнями тысяч ладоней. То Цветаеву мусолили, то Пастернака с Ахматовой. Теперь Хармса очередь пришла. Скажем „нет“ интеллигентской моде…» Несколько оказавшихся в тот день в клубе авторов показались ему излишне развязными, а шуточки их, которые они считали своим долгом отпускать, сидя в сатирическом клубе, были определены им как «студенческие», отдающие комсомольским капустником. «Улыбчивые советские дегенераты!» — зло определил их наш герой и стал нервно дожидаться, пока Бах закончит обсуждать с Сусловым и краснолицым бородачом, еще большим начальником, чем Суслов, деталь очередного коллажа. Суслов и бородач предлагали изменить коллаж. Эду хотелось немедленно покинуть неприятное ему помещение. Наконец злодеи уговорили Баха «смягчить» коллаж, и земляки, ругаясь, побежали по лестнице вниз. Бах защищал Суслова и бородача, утверждая, что они «либеральные» и приносят большую пользу. Визит этот подтвердил интуитивное раздражение Эда по поводу того, что приятель все чаще печатает свои коллажи в «Литгазете», и усилил его подозрение в том, что, может быть, скоро пути земляков разойдутся. В незримом досье, заведенном им на Баха, присоединившись к информации «Не оставил переночевать», появилась информация «Лезет в официальные художники». И робкая, еще карандашная (незримая) пометка: «Может предать наше дело…» — Ни пуха! — желают ему друзья на Садовом кольце. — К черту! — Он торопится влево по кольцу, к ЗАГСу. Приятели же, обильно жестикулируя, пересекают Садовое. Цветной бульвар продолжается на противоположной стороне кольца. Дом, в котором живут Берманы, лишь в каких-нибудь пятидесяти метрах. Компания явится намного раньше времени. Рассядутся в большой комнате и станут ждать прибытия молодоженов. По пути самый приличный из них, Стесин, может быть, купит цветов. Маленькая мамаша Жени предложит им выпить, не дожидаясь начала церемонии. Им хорошо. Поэт вздыхает. Ему предстоит высидеть определенное количество времени в официальном учреждении… К сожалению, без его присутствия церемония не может состояться. С неделю назад у него появилась было мысль о том, чтобы представить в ЗАГС сразу фальшивого Эдуарда, но, подумав, он отказался от идеи. Одно дело мельком показать паспорт с переклеенным фото и фальшивой печатью папе Берману, другое — профессиональным чиновникам в ЗАГСе. Он проходит мимо здания, охраняемого милиционером. С фасада свисает флаг иностранной державы. Конусовидное дерево с толстым стволом на белом фоне, оба края флага — красные. Ли… Страна начинается на Ли, как Лимонов. Ливия или Ливан? Милиционер косится на длинноволосого бледного юношу, а бледный юноша под милиционерским взглядом убыстряет шаги. 29 Операция «Бракосочетание» прошла успешно…»